 |
Въ холлe я на ходу сгребъ со стола открытую газету, поднялся по лeстницe и, очутившись у себя въ номерe, сeлъ на кровать.
Я весь дрожалъ, подступали рыданiя, меня сотрясала ярость, рука была загажена томатовымъ соусомъ.
Принимаясь за газету, я еще успeлъ подумать: навeрное -- совпаденiе, ничего не случилось, не станутъ французы этимъ интересоваться, -- но тутъ мелькнуло у меня въ глазахъ мое имя, прежнее мое имя... Не помню въ точности, что я вычиталъ какъ разъ изъ той газеты -- газетъ я съ тeхъ поръ прочелъ немало, и онe у меня нeсколько спутались, -- гдe-то сейчасъ валяются здeсь, но мнe некогда разбирать.
Помню, однако, что сразу понялъ двe вещи: знаютъ, кто убилъ, и не знаютъ, кто жертва.
Сообщенiе исходило не отъ собственнаго корреспондента, а было просто короткой перепечаткой изъ берлинскихъ газетъ, и очень это подавалось небрежно и нагло, между политическимъ столкновенiемъ и попугайной болeзнью.
Тонъ былъ неслыханный, -- онъ настолько былъ непрiемлемъ и непозволителенъ по отношенiю ко мнe, что я даже подумалъ, не идетъ ли рeчь объ однофамильцe, -- такимъ тономъ пишутъ о какомъ-нибудь полуидiотe, вырeзавшемъ цeлую семью.
|
