 |
Но все равно, все равно... Я хочу думать, что писалъ онъ эту мерзость въ пьяномъ видe, ужъ слишкомъ все это безобразно, бьетъ мимо цeли, полно клеветническихъ утвержденiй, абсурдность которыхъ тотъ же внимательный читатель пойметъ безъ труда.
Назвать веселую, пустую, недалекую мою Лиду запуганной или какъ тамъ еще -- истерзанной, -- намекать {197} на какой-то раздоръ между нами, доходящiй чуть ли не до мордобоя, это уже извините, это уже я не знаю, какими словами охарактеризовать.
Нeтъ этихъ словъ.
Корреспондентъ мой всe ихъ уже использовалъ, въ другомъ, правда, примeненiи.
Я, передъ тeмъ полагавшiй, что уже перевалилъ за послeднюю черту возможныхъ страданiй, обидъ, недоумeнiй, пришелъ въ такое состоянiе, перечитывая это письмо, меня такая одолeла дрожь, что все кругомъ затряслось, -- столъ, стаканъ на столe, даже мышеловка въ углу новой моей комнаты.
Но вдругъ я хлопнулъ себя по лбу и расхохотался.
Какъ это было просто! Какъ просто разгадывалось таинственное неистовство этого письма.
Это -- неистовство собственника: Ардалiонъ не можетъ мнe простить, что я шифромъ взялъ его имя, и что убiйство произошло какъ разъ на его участкe земли.
|
