 |
Я подумалъ внезапно, что предстоитъ мнe огромное удовольствiе.
Въ ночной рубашкe, стоя у стола, я любовно утряхивалъ въ рукахъ шуршащую толщу исписанныхъ страницъ.
Затeмъ легъ опять въ постель, закурилъ папиросу, удобно устроилъ подушку подъ лопатками, -- замeтилъ, что рукопись оставилъ на столe, хотя казалось мнe, что все время держу ее въ рукахъ; спокойно, не выругавшись, всталъ и взялъ ее съ собой въ постель, опять устроилъ подушку, посмотрeлъ на дверь, спросилъ себя, заперта ли она на ключъ или нeтъ, -- мнe не хотeлось прерывать чтенiе, чтобы впускать горничную, когда въ девять часовъ она принесетъ кофе; всталъ еще разъ -- и опять спокойно, -- дверь оказалась отпертой, такъ {191} что можно было и не вставать; кашлянулъ, легъ, удобно устроился, уже хотeлъ приступить къ чтенiю, но тутъ оказалось, что у меня потухла папироса, -- не въ примeръ нeмецкимъ, французскiя требуютъ къ себe вниманiя; куда дeлись спички? Только-что были у меня.
Я всталъ въ третiй разъ, уже съ легкой дрожью въ рукахъ, нашелъ спички за чернильницей, а вернувшись въ постель, раздавилъ бедромъ другой, полный, коробокъ, спрятавшiйся въ простыняхъ, -- значитъ опять вставалъ зря.
Тутъ я вспылилъ, поднялъ съ пола разсыпавшiяся страницы рукописи, и прiятное предвкушенiе, только-что наполнявшее меня, смeнилось почти страданiемъ, ужаснымъ чувствомъ, что кто-то хитрый обeщаетъ мнe раскрыть еще и еще промахи, и только промахи.
Все же, заново закуривъ и оглушивъ ударомъ кулака строптивую подушку, я обратился къ рукописи.
|
