 |
У меня был только один козырь - то, что она ничего не знала о моем чудовищном увлечении ее девочкой.
Ее злило, что я девочке нравился; но моих собственных чувств она угадать не могла.
Валерии я бы сказал: "Послушай-ка, толстая дура, c'est moi qui decide, что хорошо для Долорес Гумберт". Шарлотте же я даже не смел сказать (с подобострастным спокойствием): "Извини меня, голубка, но я не согласен с тобой.
Дадим девочке еще один шанс.
Я готов учить ее дома год или два.
Ты однажды сама говорила". Дело в том, что я не мог ничего сказать Шарлотте о девочке без того, чтобы не выдать себя.
Ах, вы не можете себе представить (как и я никогда не представлял себе), какие они, эти женщины с принципами! Шарлотта, которая не замечала фальши обиходных условностей, правил поведения, патентованной пищи, книг и людей, на которых она молилась, немедленно различила бы неправильную интонацию, какие бы слова я ни произнес с целью удержать Лолиту около себя.
Она была как музыкант, который может быть в жизни ужасным пошляком, лишенным интуиции и вкуса, но дьявольски точный слух которого расслышит малейшую ноту в оркестре.
|
