 |
Оно дышало обидой, оно требовало отъ меня объясненiй, -- пишущiй поднималъ брови, готовый впрочемъ улыбнуться своей высокобровой улыбкой, -- онъ не понималъ, онъ очень хотeлъ понять, почему я велъ себя такъ таинственно, ничего не договорилъ, скрылся посреди ночи... Нeкоторыя все-же подозрeнiя у него были, -- но онъ еще не желалъ играть въ открытую, былъ {113} готовъ эти подозрeнiя утаить отъ мiра, ежели я поступлю, какъ нужно, -- и съ достоинствомъ выражалъ свое недоумeнiе, и съ достоинствомъ ждалъ отвeта.
Все это было до-нельзя безграмотно и вмeстe съ тeмъ манерно, -- эта смeсь и была его стилемъ.
Въ слeдующемъ письмe -- отъ конца декабря (какое терпeнiе: ждалъ мeсяцъ!) -- шантажная музычка уже доносилась гораздо отчетливeе.
Уже ясно было, отчего онъ вообще писалъ.
Воспоминанiе о тысячемарковомъ билетe, объ этомъ сeро-голубомъ видeнiи, мелькнувшемъ передъ его носомъ и вдругъ исчезнувшемъ, терзало душу, вожделeнiе его было возбуждено до крайности, онъ облизывалъ сухiя губы, не могъ простить себe, что выпустилъ меня и со мной -- обольстительный шелестъ, отъ котораго зудeло въ кончикахъ пальцевъ.
Онъ писалъ, что готовъ встрeчаться со мной снова, что многое за это время обдумалъ, -- но что если я отъ встрeчи уклонюсь или просто не отвeчу, то онъ принужденъ будетъ... и тутъ распласталась огромная клякса, которую подлецъ поставилъ нарочно -- съ цeлью меня заинтриговать, -- ибо самъ совершенно не зналъ, какую именно объявить угрозу.
Наконецъ, третье письмо, январьское, было для Феликса настоящимъ шедевромъ.
|
