 |
Я испыталъ необыкновенное удовольствiе отъ этого осмотра, отлегло, непоправимыхъ примeтъ не оказалось.
Когда, надeвъ чистую рубашку, выданную ему изъ чемодана, онъ легъ въ постель, я сeлъ у него въ ногахъ и уставился на него съ откровенной усмeшкой.
Не знаю, что онъ подумалъ, -- но, разомлeвшiй отъ непривычной чистоты, онъ стыдливымъ, сентиментальнымъ, даже просто нeжнымъ движенiемъ, погладилъ меня по рукe и сказалъ, -- перевожу дословно: "Ты добрый парень". Не разжимая зубовъ, я затрясся отъ смeха, и тутъ онъ вeроятно усмотрeлъ въ выраженiи моего лица нeчто странное, -- брови его полeзли наверхъ, онъ повернулъ голову, какъ птица.
Уже открыто смeясь, я сунулъ ему въ ротъ папиросу, онъ чуть не поперхнулся.
Эхъ ты, дубина! -- воскликнулъ я, хлопнувъ его по выступу колeна, -- неужели ты не смекнулъ, что я вызвалъ тебя для важнаго, совершенно исключительно важнаго дeла", -- и вынувъ изъ бумажника тысячемарковый билетъ, и продолжая смeяться, я поднесъ его къ самому лицу дурака.
Это мнe?" -- спросилъ онъ и выронилъ папиросу: видно пальцы у него невольно раздвинулись, готовясь схватить.
|
