 |
Но Франц, решив приплачивать тайно, из собственных денег, отлично почувствовал, что поступил опрометчиво.
Деньги таяли, а Драйер все не звонил.
В продолжение четырех дней он с отвращением, ровно в восемь, уходил из дому и в тумане усталости возвращался после семи.
Пресловутый проспект и улицу, его пересекавшие, в конец ему опротивели.
Матери он послал открытку с видом этого проспекта, написал, что здоров, что Драйер добрейший человек: незачем было пугать старушку.
И только в пятницу вечером, часов в одиннадцать, когда Франц уже лежал в постели и говорил себе, в паническом трепете, что все его забыли, что он совершенно один в чужом городе,-- и с каким-то злорадством думал: "Нет, дудки! Завтра скажусь больным, проваляюсь весь день, а вечерком махну в какие-нибудь злачные места",-- в это мгновение постучался старичок и сонным голосом позвал его к телефону.
Франц, страшно спеша и волнуясь, натянул на ночную рубашку штаны, кинулся босиком в коридор, зацепился болтавшимися подтяжками о ручку двери, рванулся, резина больно хлопнула по уху,-- замелькали темные стены коридора, какой-то сундук успел мимолетом хватить его по колену, и наконец райским блеском заиграло на стене телефонное сооружение.
|
