 |
Лолита выползла из нее и зябко повела плечами: лучезарный вечерний воздух был действительно прохладноват.
Войдя в коттедж, она села на стул у раскладного стола, опустила голову на руку и сказала, что чувствует себя ужасно.
Притворяется, подумал я, притворяется, верно, чтобы избежать моих ласк; меня сжигала страсть, но бедняжка принялась очень как-то нудно хныкать, когда я полез к ней.
Лолита больна! Лолита умирает! Она вся горела.
Я поставил ей градусник в ротик, затем посмотрел формулу, записанную, к счастью, у меня в книжечке, и, когда я наконец перевел бессмысленную для меня цифру с Фаренгейтовской шкалы на близкую мне с детства стоградусную, оказалось, что у нее сорок и две десятых, чем по крайней мере объяснилось ее состояние.
Я знал, что у истеричных нимфочек температура поднимается до фантастических градусов, - даже выше той точки, при которой обыкновенные люди умирают; и я бы ограничился тем, что дал бы ей глоток горяченького глинтвейна, да две аспиринки, да губами впитал бы жарок без остатка, ежели бы при тщательном осмотре прелестный отросток в глубине мягкого неба, один из главных кораллов ее тела, не оказался совершенно огненной окраски.
Я раздел девочку.
Дыхание у нее было горько-сладким.
Ее коричневая роза на вкус отзывалась кровью.
Ее трясло с головы до ног.
Когда она пожаловалась, что не может повернуть голову от боли в шее, я, как всякий американский родитель, подумал о полиомиелите.
|
