 |
В тот день для меня было большим подвигом выйти из дому вообще, ибо я себя уже так чувствовал, точно меня всего вылущил грипп, принявшийся теперь за меня.
Никто не узнает, каких усилий мне стоило отнести все это к ней - букет, бремя любви, книги, за которыми я ездил за шестьдесят миль: "Драматические Произведения" Браунинга; "История Танца"; "Клоуны и Коломбины"; "Русский Балет"; "Цветы Скалистых Гор"; "Антология Театральной Гильдии" и "Теннис" Елены Вилльс, которая выиграла свой первый национальный чемпионат в пятнадцать лет.
В ту минуту как я, шатаясь под ношей, подходил к двери Лолитиной частной палаты, стоившей мне тринадцать долларов в день, Мария Лор (молодая гадина, служившая сиделкой и с первого дня меня возненавидевшая) как раз выходила оттуда с остатками Лолитиного утреннего завтрака на подносе: она с проворным грохотком поставила поднос на стул в коридоре и, вихляя задом, стрельнула обратно в комнату, - верно, чтобы предупредить бедную маленькую Долорес, что старый тиран подкрадывается на резиновых подошвах, с букинистическим хламом и букетом: последний я составил из диких цветов и красивых листьев, которые я набрал собственными гантированными руками на горном перевале, при первых лучах солнца (я почти не спал во всю ту роковую неделю). А как кормят мою Карменситу? Мельком я взглянул на поднос.
На запачканной яичным желтком тарелке валялся скомканный конверт.
Он прежде содержал нечто, судя по рваному краю, но адреса не было - ничего не было, кроме зеленой, пошло-фальшивой геральдической виньетки с названием мотеля "Пондерозовая Сосна". Тут я произвел маленькое шассэ-круазэ с Марией, которая хлопотливо выбегала опять из Лолитиной комнаты, - удивительно, как они шибко двигаются и мало успевают сделать - эти задастые киски.
Она кинула сердитый взгляд на конверт, который я положил обратно на тарелку, предварительно разгладив его.
|
