 |
Тотчас после этого (точно мы до того боролись, а теперь моя хватка разжалась) она скатилась с тахты и вскочила на ноги - вернее, на одну ногу, - для того чтобы схватить трубку оглушительно громкого телефона, который, может быть, уже век звонил, пока у меня был выключен слух.
Она стояла и хлопала ресницами, с пылающими щеками, с растрепанными кудрями, и глаза ее скользили по мне, так же как скользили они по мебели, и пока она слушала или говорила (с матерью, приказывающей ей явиться к Чатфильдам, пригласившим обеих к завтраку - причем ни Ло, ни Гум не знали еще, что несносная хлопотунья замышляла), она все постукивала по краю телефонного столика туфлей, которую держала в руке.
Слава тебе Боже, девчонка ничего не заметила.
Вынув многоцветный шелковый платок, на котором ее блуждающий взгляд на миг задержался, я стер пот со лба и, купаясь в блаженстве избавления от мук, привел в порядок свои царственные ризы.
Она все еще говорила по телефону, торгуясь с матерью (Карменситочка хотела, чтобы та за ней заехала), когда, все громче распевая, я взмахнул по лестнице и стал наполнять ванну бурливым потоком исходившей паром воды.
Тут позволю себе заодно привести слова вышеупомянутой модной песенки или, по крайней мере, то из нее, что мне запомнилось - я, кажется, никогда не знал ее по настоящему.
Так вот: О Кармен, Карменситочка, вспомни-ка там Таратам - таратунные струи фонтана, И гитары, и бары, и фары, тратам, И твои все измены, гитана! И там город в огнях, где с тобой я бродил, И последнюю ссору тарам - таратуя, И ту пулю, которой тебя я убил, Кольт, который - траторы - держу я... (Выхватил, верно, небольшой кольт и всадил пулю крале в лоб.) 14 Я позавтракал в городе - давно не был так голоден.
|
