 |
Эти перерывы память заполняла живымъ присутствiемъ Мартына, -- тутъ Рождество, тамъ Пасха, а тамъ уже -- лeто, -- и впродолженiе трехъ лeтъ, до окончанiя Мартыномъ университета, ея жизнь шла какъ бы окнами, -- да, помнится, помнится, -- окнами.
Вотъ -- этотъ первый зимнiй праздникъ, лыжи, по ея совeту, купленныя Генрихомъ, Мартынъ, надeвающiй лыжи... "Надо быть храброй, -- тихо сказала самой себe Софья Дмитрiевна, -- надо быть храброй.
Вeдь бываютъ чудеса.
Надо только вeрить и ждать.
Если Генрихъ опять появится съ этой черной повязкой на рукавe, я отъ него просто уйду". И дрожащими руками, улыбаясь и обливаясь слезами, она продолжала разворачивать письма.
То первое рождественское возвращенiе, которое его мать запомнила такъ живо, оказалось и для Мартына праздникомъ.
Ему мерещилось, что онъ вернулся въ Россiю, -- было все такъ бeло, -- но, стeсняясь своей чувствительности, онъ объ этомъ матери тогда не повeдалъ, чeмъ лишилъ ее еще одного нестерпимаго воспоминанiя.
Лыжи ему понравились; на мгновенiе всплылъ занесенный снeгомъ Крестовскiй островъ, но, правда, онъ тогда вставлялъ носки валенокъ въ простыя пульца, да еще держался за поводокъ, привязанный ко вздернутымъ концамъ легкихъ дeтскихъ лыжъ.
|
