 |
Онъ eлъ дeловито и неаппетитно.
Онъ желтый зракъ яичницы ловко поддeвалъ кускомъ хлeба и цeликомъ съ сочнымъ присвистомъ отправлялъ въ ротъ.
Косточки отъ жаркого онъ жирными отъ соуса пальцами собиралъ съ чужихъ тарелокъ, кое-какъ заворачивалъ и клалъ въ карманъ просторнаго пиджака, и при этомъ разыгрывалъ оригинала: это, молъ, для бeдныхъ собакъ, животныя бываютъ лучше людей, -- утвержденiе, {174} вызывавшее за столомъ (длящiеся до сихъ поръ) страстные споры, особенно горячился аббатъ.
Узнавъ что я нeмецъ и музыкантъ, докторъ страшно мною заинтересовался и, судя по взглядамъ отовсюду обращеннымъ на меня, я заключилъ, что не столько обросшее мое лицо привлекаетъ вниманiе, сколько нацiональность моя и профессiя, при чемъ и въ томъ и въ другомъ докторъ усматривалъ нeчто несомнeнно благопрiятное для престижа отеля.
Онъ ловилъ меня на лeстницe, въ длинныхъ бeлыхъ коридорахъ, и заводилъ безконечный разговоръ, обсуждалъ соцiальные недостатки представителя ветчины или религiозную нетерпимость аббата.
Все это становилось немного мнe въ тягость, но по крайней мeрe развлекало меня.
Какъ только наступала ночь, и по комнатe начинали раскачиваться тeни листвы, освeщенной на дворe одинокимъ фонаремъ, -- у меня наполнялась безплоднымъ и ужаснымъ смятенiемъ моя просторная, моя нежилая душа.
|
